Янв
27

    Ежегодно 27 января отмечается Международный день памяти жертв холокоста, установленный Генеральной Ассамблеей ООН 1 ноября 2005 года. Инициаторами принятия документа выступили Израиль, Канада, Австралия, Россия, Украина, США, а его соавторами – ещё более 90 государств. Дата 27 января была выбрана потому, что в этот день советские войска освободили концентрационный лагерь «Освенцим» (территория нынешней Польши).

  На сайте мемориального комплекса истории холокоста «Яд Вашем» дается определение, что жертвами холокоста считаются те, кто жил на оккупированных территориях в условиях нацистского режима, был уничтожен или убит при попытке нелегального пересечения границы или бегства от рук нацистов и/или их пособников (включая местное население или членов националистических группировок), а также спасшиеся на оккупированных территориях – в убежищах, партизанских отрядах, в гетто и лагерях и находившиеся в эвакуации.

  Жертвы холокоста проживают и в Александрии. Среди них – 82-летняя Рита Иосифовна Коробченко. Может, история ее семьи и не такая страшная, как может показаться с первого взгляда. Но от войны каждый пострадал по-своему.

   Рита Иосифовна родилась в Днепропетровске. Папа, Иосиф Цемехман, был военнослужащим, мама – домохозяйкой. В семье росли две дочери. Жили в доме на улице Комсомольской, 17 на верхнем этаже трехэтажного дома. Двое соседей, общая кухня. «Навсегда запомнила свою довоенную квартиру в Днепропетровске – гитара с розовым бантом (ее перед уходом на фронт оставил у нас мамин младший брат), шифоньер с зеркалом, никелированная полуторная кровать, над которой висел ковер, фикус под окном, трельяж и большая комнатная роза. Когда-то это был дом железнодорожников, где жили обеспеченные люди. Он сохранился до наших дней, – рассказывает Рита Иосифовна. – В июне 41-го мне было 7 лет, сестре – 5. Днепропетровск начали бомбить, и это было очень страшно. Мама схватила нас с сестрой за ручки и одела на нас только кофточки, и в таком виде мы побежали в подвал, в бомбоубежище. После этого мы спали одетыми – на случай ночной тревоги. Через несколько недель нас, как семью военнослужащего, эвакуировал военкомат. Папа в то время был в командировке. Помню, как за нами приехала полуторка и мама собрала чемоданы. Ехали в поезде, в купе. В Синельниково поезд попал под бомбежку. Мне помогли спуститься на землю, а мама с маленькой Валей на руках осталась в тамбуре и кричала: «Рита, Рита!» А вокруг все мечутся: кто выскакивает из поезда, кто, наоборот, пытается в него влезть. Еще немного – и толпа бы поглотила меня, а состав тем временем уже тронулся. Но какой-то военный, увидев эту ситуацию, подхватил меня и забросил в поезд, к ногам мамы»…

    Цемехманы сошли с поезда на каком-то полустанке в гористой местности. Где именно они были в эвакуации, Рита Иосифовна не знает – после войны тема в семье не обсуждалась. Наверное, это был Северный Кавказ – мужчины ходили в папахах, по-русски не говорили. «Нас поселили в доме, где жила пожилая супружеская пара – русскоязычные бабушка с дедушкой. Они приняли нашу семью хорошо, – вспоминает женщина. – Домик маленький – сени и одна комнатушка. Кровать со множеством сложенных горкой подушек одна меньше другой, покрытых самодельным кружевом. Дедушка с бабушкой спали на печи, мы с Валей – на кровати, которую нам уступили хозяева, а мама – на лавке около стола. Мама, окончившая семь классов и техникум, устроилась работать калькулятором в столовую – составляла меню. Купила козу, чтобы поить нас молоком. А основной нашей едой в эвакуации было пшено, которое мама приносила из столовой для нас и хозяев дома – из него варили суп, кашу. А еще чечевица, которую я терпеть не могла.

    В поселке была деревянная двухэтажная школа-четырехлетка, где в сводном классе учились дети разных национальностей – таджики, русские, осетины. Поскольку мама работала, а пятилетнюю Валю не с кем было оставить, она попросила учительницу, чтобы Валя вместе со мной сидела на уроках. Когда сестричке исполнилось шесть лет, она тоже начала учиться».

   В 1944 году мама услышала по радио, что Днепропетровск освободили, и сразу же вернулась с дочками на родину. Квартира, в которой семья жила до войны, оказалась занятой – в ней военкомат поселил раненого бойца. Но через два дня ее освободили, и Цемехманы въехали в родные стены. Дома, конечно, ничего не осталось от прежнего времени. Пришлось обживать квартиру заново. В Днепропетровск девочки приехали больные малярией, которой заразились в эвакуации. А Валя еще и подхватила тиф, ее постригли под машинку. Поэтому в школу дочек мама не пустила – решила подлечить. Покупала молоко, в которое добавляла смалец, и поила детей. Рита не хотела, а Валя пила с удовольствием и радовала пухлыми щечками.

    «Папа не знал, что нас эвакуировали, – продолжает Рита Иосифовна. – В начале войны примчался из командировки забирать семью, а соседи сказали, что мы уехали. В военкомате ему сообщили, что нас эвакуировали. И он успел на последний поезд с фугасом, шедший из Днепропетровска. Как только состав проехал через Днепр, мост начали бомбить фашисты. Где нас искать, папа не знал, мы же сошли на каком-то полустанке. Мама сама разыскала его через знакомых, когда мы уже вернулись в Днепропетровск. Папа в составе Белорусского фронта освобождал Прибалтику. Бог его миловал – за всю войну он даже не был ранен. Награжден двумя орденами Красной Звезды и множеством медалей».

    После войны Цемехманы жили в Бобруйске, куда направили служить отца. Там в семье родилась третья дочка, Люда. А после демобилизации отца приехали в Кировоград, где жил мамин брат. Здесь в 1952 году похоронили маму. Ей было всего 42 года. Война подкосила ее здоровье, и сердце не выдержало. 18-летняя Рита, так и не окончив школу, пошла работать машинисткой. Прямо на предприятии ее обучала пожилая женщина, которой на то время было больше 60-ти, но Рите она казалась совсем древней старушкой. Она работала в сахаротресте, и Ритин отец договорился с ней, чтобы обучила дочку тонкостям работы машинистки и делопроизводству и устроила на работу, и за это он платил ей деньги. Полтора года Рита была не только ученицей, но и первой помощницей своей учительницы. «Я не хочу краснеть перед кем-то, поэтому ты должна знать все – от и до – печатную машинку и делопроизводство. Тогда я буду спокойной», – говорила старушка. После окончания обучения она, как и обещала, нашла Рите работу в областном управлении статистики. Девушку оформили по форме №1 (работа с секретными стратегическими данными, которые контролировал КГБ). Рита работала секретарем-машинисткой, передавала и получала данные на ротаторе.

   В Александрию 24-летнюю Риту привез первый муж. Здесь родился ее сын Юрий. Потом женщина овдовела, снова вышла замуж за Геннадия Коробченко и уже более 50 лет счастлива в браке. Рита Иосифовна работала секретарем в Педучилище, в тресте «Александрияуголь», на заводе ПТО, на шахте «Медвежеярской» – у нее почти 40 лет трудового стажа.

    Женщина говорит, что те страшные военные годы не оставили черного отпечатка в ее душе. Наверное, потому, что она была ребенком. Потом жизнь закружила, впечатления быстро менялись, как и все вокруг, и впечатления о войне стерлись под грузом лет. Вот только обидно, что родившихся в 1933-м году приравняли к участникам войны, а в 1934-м – уже нет…

Елена Карпачева

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован.

Страница 1 из 11